Воспоминания ветеранов

Ольга Федоровна Вавакина

Феофан Антонович Шрамко

Сергей Андреевич Чекменев

Рачия Григорьевич Саренц

Андрей Попутько

Анатолий Николаевич Дьяченко

Ольга Федоровна Вавакина, выпускница ПГПИ, факультета иностранных языков 1949 г.

С грустью о своих боевых товарищах и о себе.

Прошедшие годы после войны стерли из памяти многие события и точные даты. Что можно сказать о людях, с которыми меня свела судьба в те безжалостные годы? Большинство из них осталось лежать на поле брани, другие ушли в мир иной уже после войны, а иных жизнь разметала по разным городам и весям.

До войны я училась в 1-ом Институте иностранных языков в Ленинграде. С 3-го курса по спецнабору я была направлена учиться на Курсы переводчиков при ЦК ВКП(б) в Москву. Эти курсы готовили высококвалифицированных переводчиков для спецзаданий. Только мы сдали госэкзамены, – началась война.

Студентов немецкого факультета сразу же направили в распоряжение генерала Биязи. Нам нужно было изучить тысячи военных сокращений, которыми пользовалась немецкая армия, мы учились зашифровывать и расшифровывать немецкие карты, должны были знать всю немецкую терминологию и многое, многое другое. Мы занимались по 12 часов без выходных.

Шла война. Срочно требовались переводчики. Прошло несколько месяцев, мы закончили занятия, сдали экзамены, и нам присвоили звание «лейтенант». Это был период, когда наши войска отступали, немцы рвались к Москве, бомбили и обстреливали столицу. Пока мы ждали назначения в действующую армию, нам пришлось много потрудиться в Москве. Мы по очереди дежурили на чердаке нашего здания, чтобы вовремя успеть обезвредить зажигательные бомбы-фугаски (их надо очень быстро засыпать песком, чтобы избежать пожара), помогали эвакуировать детей (раздирающее душу зрелище: дети плачут, мамы рыдают, не всегда точно известно, куда направляются эшелоны), устраивали спальные места для стариков, больных, детей в метро («Белорусская», «Маяковская» и др.)

Но вот пришло время отправляться в воинскую часть. Так получилось, что первыми оказались мы, четыре девочки, Клавдия Баюскина, Нина Шкредова, Алла Мороз и я. Мы были одинакового роста, худенькие, далеко не воинственного вида. Всех нас отправили в разные части, и о судьбе моих подружек я узнала только после войны. Слава Богу, она у них оказалась удачнее моей.

Меня направили в штаб Резервных Армий в г. Куйбышев, куда эвакуировалось Правительство. Командующим здесь был легендарный Жуков. Вскоре я получила направление в разведовательный отдел 2-ой Ударной Армии в качестве военного инструктора переводчика. Армия двигалась в направлении Смоленска, а навстречу нам бесконечным потоком шли беженцы со своим нехитрым скарбом. И все это под бомбежкой и обстрелом. Отчаявшиеся глаза взрослых, испуганные дети, горящие села, разрушенные города......

Сейчас, когда я пишу эти строки, вспоминается гениальное стихотворение К. Симонова «Ты помнишь, Алеша?». Все было именно так.

Чем ближе была опасность погибнуть, тем больше возвышался дух людей, открывалось «второе дыхание». Какой патриотизм, уверенность в победе (хотя до нее еще было так далеко); взаимовыручка, желание помочь, согреть своим душевным теплом. Все это было необыкновенно и, я уверена, неповторимо. Такая атмосфера царила и в нашем разведотделе и в политотделе, да и во всей армии. Нашими командующими были высокообразованные офицеры, все с академическим военным образованием. Это была настоящая военная элита. Хочется до земли поклониться памяти этих людей.

Моим непосредственным начальником был Федор Иванович Шабловский. Высококультурный человек щедрой души. Он был для меня как отец родной: заботился обо мне, во всем помогал. Невозможно забыть капитана Николая Николаевича Клементьева. Он был командиром 40-го особого лыжного батальона. Они много раз ходили в тыл врага. Однажды при взятии высоты на другом берегу Волхова ребята сутки лежали на льду при сорокаградусном морозе под непрерывным огнем немцев. Высота была взята. Когда капитана спросили, не было ли ему страшно, он ответил: Да, очень. Но когда я видел устремленные на меня глаза ребят, я понимал, что они верят мне, и страх исчезал». О нем ходили легенды. Невозможно перечислить и вспомнить все перипетии войны.

Мы шли на помощь Ленинграду. Но это было позже. Пока же, под Ельней, начали появляться первые пленные. В некоторых районах немцы были приостановлены. Постепенно пленных становилось все больше. Как я была благодарна своим преподавателям, что они меня так хорошо научили языку. Иногда пленные считали меня немкой и были более откровенны. Работы было очень много. Я расшифровывала немецкие карты, которые доставали наши разведчики, другие карты зашифровывала. Иногда меня возили переводить при допросе какого-нибудь немецкого офицера, я не знала куда, обычно ночью. Из-за мягкости моего характера мне было трудно выносить процедуру допроса.

Война – жестокое испытание, и воспоминание о ней только травмируют душу. Меня очень волновала судьба детей. Они ведь страдали не менее взрослых. Однажды, когда наша часть шла по шаткому настилу через болота, мы вдруг увидели мальчика, лет двенадцати. Он стоял один в лесу среди болот. Он не мог ответить, как попал сюда. Папа на фронте, деревню сожгли, мама и бабушка неизвестно где. Он бежал, сам не зная куда. Взять его с собой нельзя по приказу, оставить его нельзя по совести. Все-таки командир ОЛБ взял его с собой. О дальнейшей судьбе мальчика ничего неизвестно. Таких эпизодов было немало во время войны.

На Волховском фронте наша армия вела упорные бои с немцами. Приходилось перевязывать очень много раненых, сочинять тексты-призывы к немецким солдатам, чтобы они переходили на нашу сторону. У нас была агитационная машина, ребята ездили вдоль фронта и в рупор призывали немцев сдаваться.

Первый раз я была ранена в бедро, затем мина ударила в дерево, под которым я стояла, была сильно контужена, потеряла сознание, а затем все забыла. Долго не выходила из этого состояния. Последний раз была ранена в руку снайпером. Пролежала несколько дней без помощи в болоте, пока меня не подобрали. Началась газовая гангрена, рука держалась на ниточке, меня ждала неминуемая смерть, руку ампутировали, и я осталась жива.

Я растеряла всех своих друзей. Долго я искала Николая Николаевича, чтобы поблагодарить его за то, что он спас меня. Так и не нашла. Федор Иванович, мой незабвенный начальник был убит.

После войны встречалась только со своими подругами, с которыми уходила на фронт.

В первые годы войны мало кого награждали орденами и медалями. Когда немцы бежали, за каждый освобождаемый город солдаты и офицеры получали много наград. Но даже те воины, которых не нашли награды, были героями, потому, что прожить страшные годы войны – это уже героизм. Это были честные, преданные Родине люди, они верили, любили, защищали свою землю, не думая о наградах. Война сломала судьбы миллионов людей, но не сломила их дух.

СЛАВА ИМ ВЕЧНАЯ!

На этом я заканчиваю одну из самых трагичных страниц моей жизни.

ВАВАКИНА О.Ф.

IX-2005г.

Феофан Антонович Шрамко (работал в нашем вузе с 1954 по 1975 г.).

….Но самый тяжелый бой был в октябре на участке стратегической дороги Москва-Минск под Вязьмой. Благоприятные для нас климатические условия (несколько дней было облачных и авиация врага не летала) позволили дивизии прочно закрепиться на участке дороги при хорошей маскировке в мелколесье. Немецкие части подошли к этому месту лишь через четыре дня после закрепления нашей дивизии и не сразу заметили ее расположение. Первой по дороге двигалась мотопехота на мотоциклах, тремя группами, примерно по 300 солдат. Когда они оказались в точках пристрела, дивизия своим огнем моментально их уничтожила. Лишь через несколько часов появились немецкие танки и за ними колонна пехоты. Пропустив их всех до линии пристрельного огня, дивизия ударила из всех видов оружия. С помощью ПТР и зажигательных бутылок было уничтожено 7 танков из 10 и огромное количество немецкой пехоты. После полудня немцы предприняли еще одно наступление, которое также оказалось для них трагическим. Наши солдаты и командование радовались успехам боя, но недолго. Прояснилось небо, появилась немецкая авиация и подошла артиллерия. Бешеный огонь противника разметал окопы и солдат. Самолеты на бреющем полете косили из пулеметов наших солдат. И при этом нам удалось сбить противотанковыми ружьями 3 самолета из четырех.

Дивизия наша понесла огромные потери, но и немцам был нанесен удар огромной силы. Их наступление было сорвано и остановлено на несколько дней.

Получено 3 сентября 2005 г.

Сергей Андреевич Чекменев, выпускник исторического факультета ПГПИ 1949 г.

Слов нет, тяжело и страшно приходится на фронте. Поначалу жмешься к земле. Тебе кажется, что все бомбы, снаряды и пули направлены только в тебя, потом несколько привыкнешь, узнаешь, то, что просвистело – не твое. Молодежь при этом начинает как-то даже бравировать перед новичками своей бывалостью и показным безразличием, подчеркивая обычность боевой каждодневной жизни. А вот когда тебя ранят, да еще тяжело и не раз и ты месяцами проваляешься в госпиталях, а потом явишься как сизый голубь вновь на передовую, то будешь более внимателен, уже не станешь бахваляться своей показной удалью. Сразу вспомнятся прошлое, бои, отступления, гибель друзей, родных и близких. Я это чувствовал всей кожей. Будучи командиром танка, а затем танкового взвода, я хорошо понимал, что, например, танковая разведка, была не разведкой, а своего рода отвлечением противника.

Солнце стало припекать. Роса заметно спадала. И вдруг!.. Несколько ракет розовых цветов взвились и рассыпались в небе, оставляя за собой тонкие дымные хвосты. Это послужило сигналом для артиллерийской дуэли на довольно большом расстоянии, где-то километров 10-15. Работали все виды артиллерии. Началась канонада с нашей стороны, а минут через 10-15 с немецкой стороны. Изрыгались тысячи тонн металла и взрывчатки. Казалось, нет живого места от разрывов. Солдаты залегли в окопы. Многих засыпало землей. Их тут же откапывали или они выбирались сами. Гул артиллерии был настолько громким, что старые, видавшие виды солдаты, открывали широко рты, а у тех, кто был мало обстрелян или не обстрелян вовсе, шла кровь из ушей и носа. Все было задымлено и в пыли. Ничего нельзя было понять. Убитых и раненых убирали уже после артобстрела, который длился свыше часа.

Как только закончилась артиллерийская канонада, сразу же вынырнули из своих окопов и укрытий танки и с той и с другой стороны. Огромные стада стальных машин двинулись с обеих сторон в широкую долину, стреляя и дымя на ходу. С той и другой стороны поднимались грибы взрывов – горели танки, самоходки, бронетранспортеры и различные другие машины.

Рачия Григорьевич Саренц (директор, ректор 1943 – 1967 гг.).

…Немецкие моторизованные части уже заняли северо-восточные районы края. Они могли неожиданно появиться в Левокумском районе, перерезать путь отходящим на свои базы, в буруны Кизлярского округа, партизанским отрядам.

Буруны являлись наиболее подходящим местом для дислокации партизанских отрядов. Здесь удобнее всего было скрытно подготовиться к дальнейшему развертыванию боевых действий в тылу врага. Кроме этого по левому берегу Кумы в Кизлярский округ из северо-восточных районов края гнали большое количество скота, вывозили народное богатство. Нельзя было допустить, чтобы эти богатства попали в руки врата. Из этой местности предполагалось переправить окот, хлеб и другое имущество в глубь страны.

Отсюда партизаны могли контролировать передвижение фашистских войск на линии Буденновск – Моздок, держать их под постоянной угрозой удара.

Партизаны решили предотвратить внезапное появление немецко-фашистских отрядов в Левокумке и форсирование ими Кумы. Они патрулировали на дороге от Арзгира до Левокумки. Патрульную службу несли поочередно. В ночь на 18 августа дорога, ведущая к Левокумскому району охранялась большим партизанским отрядом Петровского района. В 8 часов утра на смену ему пришел отряд Гофицкого района. Отрядом командовал Гноевой, председатель райисполкома, комиссаром был Анисимов, секретарь Гофицкого райкома партии.

В середине дня на дороге появилась автомотоколонна противника, состоявшая примерно из 45 автомашин и двух десятков мотоциклистов.

Несмотря на военное преимущество и численное превосходство противника, отряд решил вступить в бой.

Первыми же выстрелами партизаны уложили нескольких фашистов. К сожалению, партизаны были вооружены только винтовками, автоматами и гранатами. Сперва немецкие фашисты повернули назад, затем, приняв боевой порядок, перешли в контратаку, открыли огонь одновременно из автоматов, пулеметов и минометов.

Чем дальше, тем ожесточеннее становилась схватка. Противник пытался окружить партизан. Половина партизан уже была убита. Пал командир отряда Николай Фомич Гноевой, погиб комиссар Иван Герасимович Анисимов, многие ранены, нет глотка воды, чтоб облегчить страдания умирающих, нет свободной минуты, чтобы перевязать раненых. Раненые истекали кровью, но не переставали стрелять.

Фашисты, ошеломленные дерзким сопротивлением горстки храбрецов, начали отступать. Насмерть перепуганный радист, настроив походную рацию, срывающимся от страха голосом умолял прислать подкрепление. А вокруг рвались партизанские гранаты и меткие пули партизан разили гитлеровцев.

Андрей Попутько, выпускник исторического факультета 1948 г.

При отступлении наших войск мне, двадцатилетнему, вчерашнему студенту-учителю и новоиспеченному командиру отделения, довелось изведать всеобщие тяготы и страхи вражеского окружения на Харьковском направлении. Тогда и был я впервые ранен.

А после госпиталя, в феврале сорок второго года, я был направлен в 197-й армейский запасной стрелковый полк Сталинградского фронта, который дислоцировался у поселка Дубовка, на левой стороне Волги недалеко от Сталинграда.

По темноте под огнем добрались до «худука», выгребли песок из колодца и нашли драгоценную влагу. После, когда мы неоднократно добирались до воды, немцы огонь не открывали. Оказалось, они также догадались, что здесь находится колодец и тоже ползали за водой. Так продолжалось до тех пор, пока кто-то из наших не накрыл скопление фрицев у колодца. С тех пор, что ни бросок за водой – то потери.

Вот так и тянулись тоскливые дни и ночи обороны, пока не началось знаменательное Сталинградское наступление, и наш полк вместе со всеми тоже двинулся вперед по пустынной калмыцкой степи.

Исключительно тяжелые бои шли у стен Бреслау. Город был полностью окружен, и противник предпринимал яростные попытки прорвать кольцо окружения.

Наше командование не могло понять, откуда у них, находившихся в полном окружении, такая надежная связь с Берлином. Все стало ясно, когда после взрыва на Берлинштрассе нашли под метровым слоем железобетона стальную трубу, в которой пролегал кабель линии связи.

Анатолий Николаевич Дьяченко, выпускник факультета русского языка и литературы.

Две ночи подряд я вижу, как впервые в жизни убиваю человека. Фашиста, но человека. В мае сорок первого мы, группа полтавских старшеклассников (я учился в восьмом), в стрелковом клубе Осоавиахима закончили курсы снайперов, получили удостоверения, и когда в сентябре с одноклассником Мишкой Бродским пришли в часть под Кременчугом, нам вручили трофейные снайперские винтовки с цейсовской оптикой. Несколько раз проверив наше "снайперство", начали давать задания.

Почти, как наяву вижу, с криком просыпаюсь и снова вижу золотое начало октября вблизи Изюма, извилистые сетки кем-то заранее вырытых метров за восемьдесят от нас окопов. В них – немцы. Задание – снять офицера связи, который периодически появляется в этих окопах.

Мы в паре с опытным, пожилым снайпером-сибиряком Барабукиным. Говорят, в тайге бил белку в глаз. Позицию для нас ночью приготовили саперы. Из моей ячейки ход сообщения просматривается лучше, чем у напарника.

Как в тире, через оптику прицеливаюсь в передвигающихся по окопу фрицев. Здорово! Они вроде в нескольких метрах от меня. Разглядываю лица, каски, погоны, петлицы. Вдруг с НП по телефону предупреждение: "Внимание. Через пару минут должен появиться. Цель в полевой форме, но на голове не каска, а фуражка. Не в шинели, а в мундире".

– Давай, сынок, – слышу Барабукина, ячейка которого в нескольких шагах от моей. – Подводи прицел под подбородок.

Сердце неожиданно забилось учащенно. Пальцы задрожали. А в окопе из-за поворота спокойно появился молоденький, не намного старше меня, фриц. Симпатичный, в чуть сбитой на затылок офицерской фуражке. Бесшабашно улыбается, что-то кому-то говорит. Старательно навожу прицел и... не могу нажать на спуск. В глаз сбегает едкая капля пота. Немец уходит за следующий поворот. С НП в телефон – двенадцать этажей.

– Что случилось? – Барабукин чуть не в полный голос.

– Что-то в глаз попало, – бормочу, вытирая пот.

Сейчас он будет идти обратно. Не промахнись. А то с нас головы поснимают!

Собираюсь огромным усилием воли. Навожу на прежнюю точку перекрестье прицела. Дрожат не только пальцы. Дрожу весь. Изо всех сил упираюсь локтями в землю – так прицел тверже.

– Идет! – это Барабукин.

Действительно, затылком ко мне появляется цель. Слава богу, не лицо! Но в этот миг голова поворачивается на сто восемьдесят градусов. Немец что-то говорит и по-мальчишески смеется. Зажмуриваюсь и нажимаю на спуск. Выстрела не слышу, хотя толчок в плечо приклада ощущаю достаточно сильно.

– Молодец! – голос напарника.